ВОПРОС: Ну к сожалению Ильхам Гейдарович не участвует в этом форуме. Кстати, Гейдару Алиевичу, который не начинал войну, власть передал Президент Эльчибей. И он тоже несет ответственность за то, что сделал его преемник. Вы — военный эксперт, конфликтолог, аналитик. Вы были руководителем аналитического отдела Президента Эльчибея. Вот я и спросил у Вас. Я перефразирую свой вопрос. Чтобы Вы делали, конкретно, пошагово, будь Вы Верховным, чтобы перенести линию фронта хотя бы западнее Агдама? И еще вопрос. Кажется Вы осенью 1992 или несколько позднее перестали руководить аналитическим отделом Президента Эльчибея. С чем было связано Ваше увольнение (отставка), если, не секрет конечно?

АРИФ ЮНУСОВ:

Если б я был Верховным, то прекрасно понимал бы (и здесь уже написал), что в свое время Ягуб Мамедов абсолютно верно заметил, что мы – пешки в большой геополитической игре. А сегодня – не время тех далеких лет, сегодня возобновление боевых действий обойдется слишком дорого стране. Просто не дадут даже толком развернуться. А еще и поплатится сможем, судьба Грузии в 2008 году прекрасная тому иллюстрация. А главное, боевые действия ничего не дадут для решения проблемы. Ну, сдвинули бы линию фронта, допустим, западнее Агдама и что дальше? Это решило бы проблему? Да нет. Все было то же самое. Все равно заставят сесть за стол переговоров. Вот этим я и занимался бы – вел бы переговоры. Ибо как говорили древние китайцы, главное для полководца добиться победы, не начав войну. И потому я сторонник более серьезного подхода к решению проблемы мирным путем.

Да, с июля 1992 по январь 1993 гг. я возглавлял аналитический департамент аппарата президента. Это назначение было и для меня странным, ибо я был чужаком в аппарате президента. К тому же, я мягко говоря скептически относился к фигуре Эльчибея и давно и он знал об этом, не воспринимал всерьез госсекретаря Панаха Гусейнова и многих других. В общем, чувствовал себя этаким буржуазным спецом среди большевиков. Но в НФА было много друзей и тех, кого уважал и в итоге согласился преобразовать пресс-службу в информационно-аналитический департамент (это я тогда носился с такой идеей, создал свой независимый информационно-аналитический центр «Азери»), а потом мог уйти в любое время из аппарата президента. Конфликты и разногласия сразу стали возникать. Во-первых, мне не нравилось, что члены НФА крайне подозрительно относились к кадровым военным, особенно к тем из них, кто приезжал к нам из других республик бывшего СССР, ибо те были в массе русскоязычными и плохо знали родной язык. А это вызывало у многих в НФА подозрение в их лояльности. Особенно это касалось  высокопоставленных офицеров, в которых видели почти сплошь одних «российских агентов». И вообще, я исходил из того, что армия требует более серьезного отношения к себе, выступал за то, что как можно быстрее отказаться от всех добровольческих батальонов, тем более партийных батальонов, от этой самодеятельности и срочно создавать регулярную армию, при этом повысить зарплату офицерам и солдатам, для чего подготовил ряд справок президенту. Затем был сильный конфликт в аппарате президента у меня после приезда к нам осенью 1992 г. А.Блеяна, который был представителем Тер-Петросяна (и я знал об этом), и Блеян по сути предложил план: Карабах будет в составе Азербайджана при условии сохранения проживания армян в Карабахе. То есть, чтобы армян наши не депортировали после возвращения Карабаха. Но лидеры НФА находились в эйфории (тогда наша армия наступала) и были за полную капитуляцию армян. А я исходил из того, что главное – это возвращение Карабаха в состав Азербайджана и если армяне идут на это, то надо пользоваться моментом. Все войны завершаются все равно переговорами и надо уметь ловить свой момент. А не выдвигать ультиматум, ибо это обернется против нас. До сих пор корю себя за то, что тогда не сумел убедить принять план Блеяна, а по сути руководства Армении. Даже сейчас, когда я напоминаю друзьям из тогдашнего НФА тот приезд, мне говорят, что якобы тогда не поверили в искренность Блеяна. А я просто помню ту атмосферу эйфории и уверенность, что победа и так скоро наступит.  Были и другие моменты, вызывавшие конфликты. Скажем я также занимался вопросами нацменьшинств и был против пропаганды пантюркизма, указывал, что такая политика приведет только к росту сепаратизма у нас со стороны нацменьшинств, что крайне опасно вообще, а тем более в условиях войны с Арменией. Были и другие моменты конфликтные, когда выступал за изменение политической системы, проведение парламентских выборов, ибо у нас не было легитимного парламента. И т.д. Но добился только одного — мои аналитические записки перестали читать в руководстве. То есть, к декабрю 1992 г. я уже понимал, что скоро уйду. А решающим фактором стал конфликт из-за Сурата Гусейнова, точнее из-за того, что забыв о фронте и армянах, в условиях войны лидеры НФА решили расправиться с ним, испугавшись, что тот после взятия Степанакерта двинет войска на Баку и станет президентом. По сути был взят курс на разрушение армии и гражданскую войну. Вот тогда я у себя в аппарате президента, а супруга в МО в январе 1993 г. написали заявления об уходе, ибо были категорически против того, чтобы армию втягивали в политические игры и использовали в этих целях, предупреждая, что все это приведет к гражданской войне и поражениям на фронте. Вот и все.

P.S. Кстати, мой информационно-аналитический департамент после моей отставки просто закрыли, а сотрудники перешли в другие отделы.

ВОПРОС: Если можно, то конкретные имена, конкретные. Как говорил гестапо-Мюллер — «он пришел, она увидела, он сказал».
Когда, кто и где впервые затронул эту тему? Как она развивалась ? Кто потом, когда, где и в присутствии кого продолжил обсуждения этого вопроса («вопрос Сурета Гусейнова»)? Когда, кому, где, при ком (либо в иной форме — письменно или иным способом) Вы сообщали свою позицию, в чем она заключалась ?
Это все очень и очень интересно.
А потом вернемся к нашему (или не нашему уже) несчастному Карабаху.

АРИФ ЮНУСОВ:

Начну с того, что, во-первых, все материалы по «делу Сурата» я в свое время передал его адвокату, фамилию его не помню, но он не наш, приехал из Москвы и в принципе можно легко узнать его данные. Он встречался специально со мной и я ему и документы передал и подробно обо всем рассказал. А то, что осталось у меня, было уничтожено в августе 2011 г. при разрушении офиса. А я сейчас не дома и потому пишу по памяти, значит если будут неточности в чем-то, заранее прошу простить. Не претендую на всеобщее знание, расскажу то, как я все это видел. Начну с того, что я знал в конце 1992 г. о том, что благодаря генералу Щербаку Сурат Гусейнов готовит войска своего 2-го корпуса для наступления. И видел сам процесс подготовки, и смотрел многочисленные кадры хроники, что снимали тогда сотрудники МО, в том числе и парад в Сейфали. Но уже тогда обратил внимание на то, что информация о подготовке операции вызывали в аппарате президента не самые лучшие настроения. Причину понял в декабре, когда однажды сидел в приемной П.Гусейнова, ожидая встречи с ним и разговаривал с его помощником (не помню имени, но можно узнать легко, сейчас он кажется в эмиграции то ли в Германии, то ли в Швеции) и вдруг дверь открылась и в сторону президента побежали возбужденные Панах Гусейнов и Фарадж Гулиев. Фигура последнего очень важна. В свое время он вместе с Нейматом Панаховым, Фазаилом Агамалы и Беджаном Фарзалиевым сделали все, чтобы скомпрометировать и удалить из НФА всех, кто был против Гейдара Алиева. В аппарате президента я впервые увидел Ф.Гулиева в декабре 1992-го. Что он там делал, не занимая там должности, мне было не понятно. Но я знал, что он близок к Эльчибею и П.Гусейнову и считался важной фигурой. И по сути именно он определял тогда многое в аппарате президента. Так что никакой отсебятины не было, тот знаменитый документ от 9 февраля о Сурате готовился в кабинете П.Гусейнова вместе с Ф.Гулиевым и Эльчибей был прекрасно в курсе. Как и остальное руководство тогда. Такие вещи не делали спонтанно, заверяю. Хотя потом и Эльчибей и многие другие потом делали удивленные глаза и заявляли, что будто не были в курсе, но это не правда. Тогда же, в конце декабря я, увидев как быстро побежали эти двое к Эльчибею, спросил у помощника П.Гусейнова, с которым был в хороших отношениях, «Что-то случилось?». В ответ тот сказал, что пришли плохие новости, мол Сурат готовит наступление. Меня это удивило, ибо это не было большой новостью, а главное — наступление в случае успеха могло принести серьезные нам дивиденды в Карабахе. В ответ помощник мне с усмешкой заявил: «В том-то и дело, что успех вполне реален, слишком все серьезно. Но наш человек там сказал, что уже давно русские называют Сурата будущим президентом, что после Степанакерта он на белом коне войдет в Баку и станет президентом». И я понял, что, во-первых, у НФА был свой человек (люди?) в окружение Сурата, второе, что это наступление сильно пугало будущими перспективами НФА. И потом, я еще был в аппарате президента и тема «Сурата» и его будущего президентства не раз возникала среди сотрудников аппарата. То есть, это стало популярной и для многих там тревожной темой. Но самое главное было потом: когда в середине января 1993 г. началось наступление, то части Сурата Гусейнова хоть в первый день и добились успеха, однако не получили поддержки на флангах со стороны частей, что не были подконтрольны Сурату. Да и вообще операция развивалась явно не так, как планировалась, было много странных действий в ходе операции, даже создавалось впечатление, что армяне были в курсе. Кстати и такие разговоры шли, но тут я ничего не могу сказать. В общем, как мне потом говорил близкий к Сурату Айпара Алиев (он потом стал его пресс-секретарем, я его хорошо знал, мы вместе работали в Академии и будучи в Гяндже, я у него останавливался), Сурат понял, что его подставили (и это правда, и я такого же был мнения и по сей день так считаю) и принял решение вывести из-под удара свои части. Это и стало формальным поводом для заявление и последующих нападок со стороны НФА на Сурата. Именно тогда и стали во власти, а потом и в СМИ циркулировать компрометирующие слухи о связях Сурата с Россией и т.д.

Кстати, в разговоре с адвокатом Сурата Гусейнова я на все это сделал особое ударение и сказал, чтобы он  на суде обязательно также привлек к событиям вокруг январской операции Сурата Гусейнова особое внимание и привлек бы хотя бы в качестве свидетелей помимо Эльчибея также Искандера Гамидова, Панаха Гусейнова и Фараджа Гулиева. Вот основные фигуранты тех событий. Конечно, и другие во власти были в курсе, в том числе Ариф Гаджиев и Иса Гамбар. Во всяком случае, на совещание у президента в конце января, но особенно в начале февраля, когда армяне, воспользовавшись ситуацией у нас, перешли в наступление, Газиев вступил в жесткую перебранку именно с этими товарищами и их во всем обвинял. И тогда же я увидел, что армию стали разрывать на части – офицеры стали делиться на «своих» и «чужаков». Это был очень плохой симптом. И по сей день я вижу, что это сохраняется и по сей день в своих воспоминаниях офицеры азербайджанской армии обвиняют друг друга. Поскольку мои докладные уже не принимались, тогда я решил поступить иначе: пошел к редактору правительственной газеты «Азербайджан», главный редактор (Мехман Джавадоглы) которого был мои другом и попросил его опубликовать мою статью обо всем этом. Формально статья была об итогах 1992 года в Карабахе, но на самом деле главным была концовка, где я сделал резкие выпады в адрес властей за то, что делают с армией. Хотя редактор постарался заметно смягчить мою концовку, но даже в таком сильно урезанном и подретушированном виде она вызвала крайнее раздражение в аппарате президента и мне прямо сказали, что я неверно оцениваю политику властей. После этого я и написал заявление.

 http://azerbaijanforum.com/index.php?/topic/109-interviu-s-arifom-iunusovym/page-2

 

 

Sosial şəbəkələrdə paylaş

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники